Женщина и сексуальность: опыт субъективного восприятия | Altleft | Альтернативные левые

Женщина и сексуальность: опыт субъективного восприятия

В марксистской традиции принято говорить о влиянии экономической формации на половые отношения – так, Август Бебель еще в 19-м веке писал о вынужденной конкуренции женщин за вступление в брак. Но в данном эссе мне все же хотелось бы посмотреть на сексуальный аспект не столько через жесткий детерминизм надстройки и базиса (также родовой фундамент и общественные формы любви, по выражению Троцкого), сколько через призму личного опыта и ощущения.

***

В детстве я думала, что секс и сексуальное – это вкладыши с голыми женщинами в дешевой жвачке, сальные взгляды за столом после выпитой стопки водки и анекдоты с последний страницы газеты про поход к гинекологу.

В телевизоре гордо провозглашалось: «В СССР не было секса, но вот он есть – у нас», а потом этот самый секс демонстрировался. Певица из 90-х гладила намасленный торс своего мужа-стриптизера в одном из ток-шоу, а ведущий в пиджаке со стразами вкрадчиво рассказывал про «интимные тайны» героев. Так я поняла, что слово «интимное» – это про леопардовые стринги, бикини и грязь. Грязь, ошметки которой летят прямо в твое лицо.

Тело – это не храм. Тело – это не продолжение тебя и твоей индивидуальности. Это предмет торга и стимуляции чужого либидо.

С ранних лет бабушка водила меня на рынок за новой одеждой. «Вот, держи – примерь это». Я задергиваю шторку, раздеваюсь – надо мной смеются. «Чего мы у тебя не видели?», «Да у тебя там все такое же, как у нас». Много лет спустя, читая Милана Кундеру, я удивилась, что его героиня Тереза испытывала то же самое чувство стыда и гадливости, когда мать стучалась к ней в ванну.

Я взрослела – и абстрактное понимание того, что я родилась женщиной, приобретало все более конкретную форму. Помню, мне лет 15. Я сижу на пляже и стараюсь не смотреть на собственные ляжки, чтобы не думать о сходстве с Венерой из Палеолита. Развитая грудь, расширяющиеся бедра забирают легкость и маневренность – юные фигуристки перестают прыгать так стройно и высоко, когда приобретают более женственные формы.

Это был страх окончательно развиться, стать той самой Венерой из Палеолита – рожающей и быстро стареющей. Все эти месячные, роды и прочие естественные проявления казались чем-то сродним дефекации.

Фрейд писал о зависти женщин к пенису – и отчасти это так и есть. Только дело не в зависти к половым органам, а к социальной роли, из них следующей. Мечта быть мальчиком – бойким, перспективным рассыпается по мере того, как ты все больше понимаешь, что перед тобой в зеркале уже не девочка, а девушка. Что ждет тебя вместе с месячными, дефлорацией, родами? Ты превратишься в свою или чужую мать – наберешь вес, детей, быстрых займов; смена на работе, смена дома – ты уже даже не женщина, а отражение лишь отдаленно дает понять о происхождении от Венеры.

Постепенно ты начинаешь нравиться – юбки, сужающиеся в талии и расходящиеся на бедрах, вырез на кофте. Но твои первые симпатии, потаенные чаяния сталкиваются с грубой, жесткой силой вовне. Если тебя учили прятаться, быть подавляемой: слово «менструация» – шепотом, «девочки хотят не секса, а любви». Но вот мужская сексуальность акцентировалась, поощрялась: даже под «мужской силой», «мужским достоинством» подразумевалась не физическая развитость, не моральные качества, а некая двусмысленность. Зажимания в коридорах школы,  взрослые мужчины, подсаживающиеся к тебе поближе в автобусе. Терпи: это на тебе печать первородного греха, а не на них. 

Ницше говорил о том, что идеал христианства – это распятый Христос на кресте, слабый и изможденный. Этот образ никак не вяжется с сильным молодым алчущим человеческим телом. Христианство налагает на женщину ответственность за априорную греховность человека: именно она вкусила плод с древа познания, вопреки воле Бога-отца. Она – прислужница мужчины, вышедшая из его ребра. С развитием частной собственности мужчина оказался не только владельцем имущества, но и владельцем своей жены, служившей продолжению рода и сохранению «домашнего очага». Материнское право, по Энгельсу, уступает патриархату – и четкая передача собственности своим наследникам (а не чужим детям) отсекает для женщины возможность принадлежать многим мужчинам, зато нисколько не противоречит праву мужчины на полигамность.

Придет день, и твоя физиология (живое, жадное желание близости с другим человеком) вступит в конфликт с неприязнью этой «грязи», которая волей-неволей налипает на пальцы и пятки. Спрятаться, убежать, но от себя – не скроешься.

Но это «нерешаемое» противоречие вполне себе устраняемо, ведь когда-нибудь найдется человек, который примирит в тебе, с одной стороны, стремление к трепетному и половое, с другой, – вот это будет настоящее чувственное, настоящее интимное. Оно возникает в любви.

Радость в постижении чужой индивидуальности, целого мира со множеством своих граней диалектически сочетается здесь с радостью единения с ним. И свое, и чужое обнаженное тело перестает казаться чем-то отвратительным и грязным – это продолжение любимого человека, а потому что-то столь же трепетное и важное.

Секс – это в первую очередь акт коммуникации, отношений между людьми. И твое сексуальное познается через другого человека, через любовь к нему. «Человек – это звучит гордо», – говорит Сатин в пьесе Горького «На дне». Ханжеское общество, подпитываемое христианской моралью, заставляет тебя забыть о своей чувственности. Он бесконечно пытается уместить тебя в определенную матрицу: некий миллиардер ищет жену до двадцати пяти лет, с длинными светлыми волосами и грудью больше третьего размера, а блогерша с миллионами подписчиками рассказывает в интервью, собравшем невероятном количество просмотров, о том, какой «размер» у мужчин она предпочитает – они всегда будут призывать тебя сохранять лицо и товарный вид.

Пока человек несвободен – он несвободен и в своих чувствах и «человеческих» проявлениях. Не только экономическая эксплуатация, но и отчуждение (как от продуктов своего труда, от управления государством, от контроля над собственной судьбой), овеществление (превращение любых отношений между людьми в сделку купли-продажи) делают нас закабаленными. Лишь преодоление этой кабалы, уход из экономической формации в неэкономическую (в пресловутое «царство свободы») сумеет открыть людей друг другу и позволить расцвести всему «человеческому», в том числе и сексуальному.